Антон Успенский (a_uspensky) wrote,
Антон Успенский
a_uspensky

Categories:

Сестры и братья

65.88 КБспасибо за фото А. Назарову



– Если у кого есть какие приколы, скажите сейчас. Понимаете, это же Киев, восемнадцатый год, поэтому ничего не может быть, никаких приколов!

Девушка-помощник режиссера ходила вдоль коридора Ленфильма, где по стеночке стояли одетые молодые мужчины. Еще одно предупреждение о «приколах» и – юноша, давший признательные показания об интимной стрижке, был изгнан из наших неплотных рядов. Осмотр оставшихся произвел мрачный режиссер С., отсеяв еще трех претендентов на роль трупов в морге. Накануне нам объяснили: «Это такая особенная съемка будет, если вы согласны – завтра приходите на кастинг». Среди пяти девушек отсеивать было некого, наоборот – режиссер заказал помощницам найти еще «плотную женщину в возрасте» и сообщил одной выбранной брюнетке без какой-либо вопросительной интонации: «Мы Вам голову побреем».

На следующее утро к половине восьмого мы давно уже стояли у двухэтажного здания Боткинской больницы с правдивым граффити «Морг». По проезду выстроился съемочный «караван», мимо просачивались редкие утренние пешеходы.

– Еще часик и – можно не гримировать! – бодрилась массовка. Начало апреля казалось в предлагаемых обстоятельствах почти зимой, нас немного подтрясывало, вероятно, от холода. Мы были похожи на призывников: нервное оживление, практичная одежда и объемные пакеты – «халат, тапочки и мыло возьмете с собой!».

Нам выделили помещение на втором этаже рядом с прозекторской, где была устроена площадка. В нашем временном чистилище стояли ящики библиотечного вида, вяла растительность в горшках и висела на своем месте стенгазета с фотографиями субботника 1985 года. Оживление еще пробегало по нашей разрозненной компании, несмотря на гений места и местный запах, от которого съемочная группа отгородилась марлевыми повязками. Меньше всего в нашей живости было эротического начала, хотя мальчики и девочки уже переоделись в халаты на босо тело. Почти сразу нас стали гримировать, и вернувшиеся мало узнаваемые зомби кичились грязно-перламутровой кожей и войлочными комками волос, позировали для фото. Когда подошла моя очередь на грим, я почувствовал, как вопрос о возможных интимностях исчез, словно халат с моих плеч. Я растопырился пятиконечной звездой, чтобы шести женщинам-гримерам было проще со мной работать и – сразу, без разминки, утратил половую конкретность. Двенадцать женских рук довольно быстро покрыли меня трупным колером из ведерка, с акцентами на синюшных ногтях и пятнах лица. Воспоминания о чем-то мужском появились лишь когда мне дали кусок губки: «Свое достоинство – сами, пожалуйста!».

Сложить гору трупов высотой хотя бы по пояс – задача непростая. Главная опасность в том, что люди, положенные хотя бы в три слоя, так будут давить, что нижним изображать уже ничего не придется. Поэтому для нас построили ступенчатую пирамиду в полтора метра, обшитую синтетической «пенкой». Так вышло, что меня укладывали последним и я, ожидая места, переживал за тех, кто окажется подо мной. Зря я волновался. У готовой кучи сбоку, на уровне первого яруса пирамиды, оставалось свободное место. Вот туда, только не на ступеньку, а рядом с ней, на гостеприимный кафельный пол прозекторской, и уложил меня сам знаменитый режиссер. На правый бок, лицом к сотоварищам. Я стал последней фигурой этого некро-тетриса, после чего нашу композицию стали проверять на предмет киногеничности, т.е. смотреть «по камере» как мы выглядим там, где нам и положено быть – на заднем плане главного действия.

Режиссер множество раз подходил к невидимым с моего ракурса людям и просил их перелечь. Я слышал: «Вот здесь должны быть Ваши ноги. Вот прямо на этом месте. Я показываю – вот где точка опоры для Ваших коленей! Да, вот здесь». После отхода инженера человеческих тел на достаточное расстояние, снизу донесся сдавленный голос: «Ну почему эта точка опоры – мои яйца?! Мужик, подвинься, пожалей мужика».

Что я чувствовал, лежа в такой компании? Сожаление, что не могу прижаться плотнее к ближайшему телу. Чье оно, меня совершенно не интересовало, главное, что оно было теплее кафеля подо мной. Мы неплотно закрывали белую пенку, оставались бреши, которые закрашивали трупным цветом художники, а гримеры поправляли слегка смазанные укладкой рубленые и стреляные раны наших тел (одной объемной гематомой замаскировали тату в виде цветного попугая на мужском плече). Я воспользовался ситуацией и тихо попросил женщину-гримера принести мне кусок «пенки». Через пару минут она уже несла изобретательно вырезанную выкройку, в абрисе которой угадывалась форма моего бедра. Но – наш нелегальный союз отследил режиссер: «Что это? Я договорился с человеком, что он лежит на полу, прямо на полу. Отойдите немедленно отсюда!». Так я случайно узнал, что у меня есть договор со знаменитым режиссером.

До команды: «Мотор… Начали!» всегда проходит очень много времени. «У нас поправочка по гриму… где художники, что у нас на заднем плане… Ждем аккумулятор, минутку… Поправка по свету…». Холод, как я теперь знаю, лучше всего идет через кость. Этих мест для моего тела было три: бедро, плечо и скула. Я был уложен так, что мог смотреть правым глазом под низ пирамиды, а одна рука, прикрытая от камеры моей спиной, могла немного двигаться. Я незаметно начал отрывать куски пенки, подвернутые к полу. Один такой оладушек подсунул под вертлужину бедра. Потом другой под плечо. И наконец маленький кругляш под бесчувственную уже скулу. Самоутеплился я тайно и довольно быстро, за полчаса. Тут объявили перерыв на десять минут, разрешили нам расклеиться и прикрыться простынями. Мы сидели на нашей пирамиде как люди до грехопадения, только нас было восемнадцать адамов и пять ев. Простыни немного согревали, но где у нас срам, который следует ими прикрыть, мы уже давно не понимали. Можно было спуститься на первый этаж выпить чаю с сушками в буфете для массовки. Пара человек, накинув халаты, отпросилась покурить. На улице был уже ясный день и проходившие мимо Боткинской больницы видели следующее. На крыльце морга несколько человек с мертвыми лицами и руками качественного трупного цвета с удовольствием смолили, не обращая никакого внимания на реальную жизнь. Какие мысли об уровне нашей медицины могли придти в головы прохожих? – Я же Вам ясно сказал: в морг! – Доктор, а покурить можно, по-быстрому?– Можно, только глубоко не затягивайтесь и потом – сразу на свое место, тем более Вы его ждали целых две недели, пока лечились!

После перерыва начались репетиции с актерами. Мы довольно ловко и быстро заняли свои позиции в куче, и я из своего положения мог только слушать. Режиссер рассказывал актеру, игравшему сторожа-санитара о его походке, в которой отразилась вся жизнь и судьба: одиночество, артрит, ожирение и алкоголизм. Актер, в согласии с задачей, тяжело двигал ногами и в девятый раз повторял свою реплику: «Мы их будем ворочать, а вы смотрите». В волосах одного женского трупа был оставлен костяной гребень, который санитар мимоходом прятал в карман халата – так через детали проявлялся характер персонажа.

Другому актеру – прозектору нужно было произнести: «Родственники? Проходите» и выразительно посмотреть на пришедших. Это оказалось намного сложнее. Режиссер говорил о непростой жизни прозектора, волею истории оказавшегося вершителем судеб. В его богом забытом морге оказались те, кто ищет родных, убитых во время взятия города Петлюрой. На его священной территории, где он на «ты» со смертью, появились непосвященные, случайные, нелепые люди. Он глядит на них свысока, поднятый на пьедестал великой трагедией. Он – над человеческой драмой, на нем «черный жреческий фартук» – цитировал Булгакова режиссер и пояснял: вот где корни мистицизма, здесь, среди этих скользких трупов зарождалось настоящее инфернальное начало, а не в летающих голых ведьмах. Я скосил глаз и увидел кроссовки режиссера, от подошв которых по лужам пола к моей голове тихонько расплывалась весенняя грязь.

– Вы вообще знаете, как этим пользоваться? – спрашивал режиссер «прозектора», которому в руки дали говяжье легкое и несколько зажимов.
– Пользовался. И не раз, – с достоинством ответил ему народный артист и тряхнул булькнувшим ливером.

Затем отдельно репетировали с бритой девушкой. Ее санитар оттаскивал от общей кучи в сторону, где тихонько ронял на пол. «Почему на полу сухо?» – ответом на этот вопрос режиссера стали красивые, но холодные лужи, которые сразу смешались с моей личной нагретой лужей. Девушке было много хуже – ее чаще нас брызгали маслом и каждый раз по ней шла рефлекторная, не остановимая волна дрожи. Но – наконец началась съемка и один кадр даже сняли. Для нас команда «мотор» означала еще и команду «не дышать», причем, если в нижнем слое кто-то вздыхал, пользуясь своей невидимостью, лежащего на нем заметно приподнимало и приходилось переснимать.

Потом была перестановка – камеру передвигали на другую точку съемки. Появились новые актеры, по сюжету пришедшие за телом убитого офицера. Или они хорошо играли, или действительно пришли в ужас от вида нашей трупной труппы. Актриса – сестра Най-Турса – вообще не выходила из состояния глубокой подавленности и еле сдерживаемых рыданий. Я это уже видел, потому что мое тело решили переложить. Режиссер показал мне, где он видит место для моей головы и я деликатно полез на своих товарищей. Пройдя утверждение и улегшись, я уже начал безмятежно согреваться, когда снизу сдавленно прошептал мой невидимый контактер: «Какой же ты холодный!». По сцене санитар должен был взять меня за кисти рук и начать тащить, когда его прерывают репликой: «Не надо, мы нашли его!». Его – Най-Турса, играл знаменитый актер С. и на площадке он еще не появился. Но зато в гримерке я слышал как за стеной он возмущается условиями съемки: «Что я вам – мальчик?! Я тридцать лет в кино и такого никогда не было! Мне это надо? Я – отец троих детей!». Теперь мне стало понятно, что он отказывался раздеться (как будто этот процесс напрямую связан с количеством детей, если следовать его аргументам). Действительно, в конце концов он появился на площадке в таких объемных портках, которые все время попадали в кадр, к неудовольствию оператора и пришлось снимать как-то в сильном ракурсе, чуть ли не одну голову и верх плечей. Но в нашу сроднившуюся трупную массу артист наотрез отказался влиться.

Слово «снято» даже прозвучало как-то без особого пафоса, но аплодисменты съемочной группы в наш адрес были громкие и искренние. Поднимаясь в последний раз с нашего общего ложа, кто-то из нас выдохнул: «Мы же теперь – как братья и сестры!».

Потом мы мылись в импровизированном душе, какое-то помещение – вот честно, нам было все равно какое – отгородили пленкой и поставили смеситель. Вначале мылись только мы вдвоем с одним парнем – вода шла ледяная, но она постепенно прогрелась и появились другие желающие. Увидев меня, смывшего весь свой грим, один из моих однотрупников с удивлением воскликнул: «О! Вполне нормальное лицо, оказывается!».

Я не знаю, что написать в качестве эпилога. Может быть: «это было для меня прекрасным лекарством от мизантропии», а может: «я никогда не чувствовал себя так спокойно без штанов на людях», или так: «я принимал душ в морге и получил огромное удовольствие». Пусть варианты останутся как дубли. Знаю только, что вся наша сцена занимает в фильме не больше трех минут.
Tags: кино, рассказ
Subscribe

  • наб. Робеспьера

    a_uspensky.imgsrc.ru Когда я впервые узнал о соционике, у меня был тип "робеспьер". Но прошли годы, я не удержался на…

  • в Копорье

    a_uspensky.iMGSRC.RU

  • встретим день сна досрочно

    Незаурядный фотограф и самобытный режиссер Марина Гуляева обладает столь пристальным взглядом, что сумела разглядеть во мне ресурсы исполнителя для…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment