Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

день поэзии

Тревожно и трепетно выкладывать сюда не прозу, подозревая возможность стихотворных комментариев. Но - я обнаружил в золотом запасе своих виршей небольшой (к сожалению) и шедеврический стих из классического моего периода долгодыханных просодий и безупречных сквозных рифм. Пришла пора проверить - готов ли к нему читатель и вообще: читатель ли к нему готов...Collapse )

про Женю Каширина

– Здравствуй, дорогой! – услышав это, я поворачивался и знал – Женя Каширин.

Его взгляд – внимательно и слегка сквозь, улыбка – одними яркими губами, лицо – по-особенному бледное в сравнении с черными густейшими кудрями. Громадная фотосумка и пара фотоаппаратов на ремнях создавали чувство, что он прихрамывает только из-за их веса, идя узнаваемой походкой – неровной и будто уступчивой. «Женя» – так его называли все, кроме учеников в фотостудии, там он был «Евгений Николаевич». Общался он со всеми ровно, бодро, уже в процессе приветствия (порой продолжительного, словно кавказский тост) самовозбуждаясь от знакомства с таким удивительным человеком, как ты.

– Здравствуй, дорогой! Как я рад тебя видеть! Как ты выглядишь прекрасно, такой весь энергичный, целеустремленный, но, правда – и задумчивый немного. Но ты ведь у нас не только прекрасный художник, но и талантливый искусствовед! А взгляд какой у тебя – как у философа! Вот как ты повернулся, очень хорошо, (Женя уже подкручивает объектив) прекрасно! Ракурс какой интересный! Давай я тебя так сниму (давно щелкает затвором без остановки), и руку – вот так, да. Отлично, и – взгляд! И лицо одухотворенное! Ну, спасибо тебе большое (убирает аппарат), привет передавай – Анатолию и Гале! И сам – будь здоров, дорогой!

Всё! Женя пошел дальше, можно приходить в себя, возвращаться к реальности и размышлять, что для этого человека не существует понятия «грубая лесть». Что чувствовали от такого фотонапора девушки – можно только догадываться.

Он был из тех людей, которых знает весь небольшой город: «Да! Женя-фотограф! Конечно!». Его знали не только люди, но сам город, его домики, квартиры, заборы, переулки – все то, что Женя ежедневно фотографировал, печатал и показывал. Хотя больше всего его интересовали люди – как типажи, характеры, персонажи, личности. Он обладал бесстыдным обаянием и мягкой настойчивостью. Прикрываясь фотоаппаратом, почти исчезая за ним, превращаясь в облако комплиментов, Женя просачивался в самые недоступные места города и в самые тайные уголки квартир.

Историй, соединенных разными нитями с Женей Кашириным – клубящееся путано-кружевное множество. В позднюю советскую эпоху, когда фотографирование было подцензурным промыслом, Каширин предвосхищал собой сервер хранения и передачи данных, как в формате текста, так и картинки. С ним происходили истории, он фотографировал ежедневные истории, он рассказывал и пересказывал истории, сопровождая их черно-белыми отпечатками или диафильмами. Информация, соприкасаясь с Женей, начинала плодиться, расходиться и расти, причем это происходило неостановимо и непрерывно. Женя сочинял небольшие тексты, вначале как подписи к фотосериям, оформляя их в виде альбома или диафильма, затем, в постсоветское время, печатая тексты побольше в перестроечных журналах или рассказывая их по телевизору.Collapse )

питерский формат

Я только что расшифровал нашу первую беседу с Михаилом Сапего, бывшую весной этого года. Материал - весь - очень интересный, а наше только состоявшееся знакомство и Мишина готовность к подробностям сделали интервью прямо-таки отчетно-юбилейно-рубежным. Публикую небольшой фрагмент.


"...В 1985 году, когда я на заводе делал лимонную кислоту, Collapse )

Что -- если в самом деле?

Иосиф Бродский
Посвящается Чехову


Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем -- муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль -- особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.

Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.

Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?

Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" --
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.

Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.

И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что -- если в самом деле? "Куда меня занесло?" --
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции -- тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.

1993

велоночники

-- Этот город создан для велосипеда! -- сказал я, вернувшись с велоночи часа в четыре ночи.
-- Столько адреналина мне не надо! -- сказал я, доехав в прокат велосипедов днем.


(спасибо за фотоliolio)  a_uspensky.iMGSRC.RU


Петроградская академическая велоночь проводилась впервые, все детали ее здесь.
На фото видна ничтожная часть велоночников, съехавшихся на Дворцовую к полночи. Когда мы стартовали, я, оказавшийся в шейном отделе велосипедистского корпуса, на Дворцовом мосту оглянулся: вся половина дороги за мной до площади была заполнена энтузиастами ночной экскурсии. Говорят была 1000, -- было точно больше, возможно около 2000. Были профи в шлемах, сливающиеся со своими фирменными машинами худобой, блеском обтягивающей формы и молчаливостью. Были чайники с прокатными великами, как я. Был малый с париком "анжела-дэвис" и ящиком динамика вместо рюкзака. Был человек на одноколесном. Были люди на роликах и даже пешеходы - 20 км за 5 часов - небольшая скорость.

Первая остановка был у Князь-Владимирского собора, затем поехали на Съезженскую к дому, где жил поэт Введенский и тут наконец начался качественный ливень. Я постоял под гостеприимным уличным козырьком, а затем напросился в скоропостижные гости к милому малознакомому человеку, где, не успев просохнуть, понял, что дождь кончился и поехал догонять. Поскольку все рассказы транслировались через Авторадио, я успел поглядеть на разделочную кухонную доску, которую велоночники уже прикрепили к дому Введенского и догнал компанию у дома Чобана на Каменностровском, где автор рассказывал как это у него получилось. Потом  мы наглухо затромбировали площадь Толстого, отличный вид на нас, думаю, был с балконов, где местные жители в третьем часу ночи вынужденно любовались нашим очень шумным велотабором. Потом заехали на улицу Павлова и зачем-то посетили Черную речку с советским обелиском Пушкину. Здесь я принял решение и повернул на возвратный курс, невзирая на встречных автомобилистов, охотно кричавших мне: "Куда ты, мудило, все в другую сторону поехали!". Как подсказывала радиотрансляция, все остальные изучили застройку Коломяжского проспекта и добрались до пикника, но этого я  уже не видел.

Ночью катить по Питеру, по самому центру, с радио в ушах, где тебе рассказывают про окружающие интересности - это, конечно, "ни з чэм нэ зравнимое чувство!". Но понятно, что это возможно раз в году и город упускает громадные туристические, финансовые и культуртрегерские возможности, не переделывая себя и свои трассы для велосипедистов. Даже если бы за участие брали по сто рублей - люди бы приехали, и маек бы купили (только их не продавали) и значков, и т.д. И катались бы каждую белую ночь с субботы на воскресенье. Ну а пока - разовый аттракцион за который - огромное спасибо организаторам!

А я уже было подумал: вот бы на работу на велике! Но я же в центре живу и работаю днем, так что... (см. вторую фразу от начала: я даже представить не мог, что автобус меня может так прижать к уличному ограждению, что руль застрянет!).

"А где-то веселье, а где-то горит!"

После пожара все равны. Рядом со мной сгорел кондитерский магазин. Часть товара угорела и потеряла товарный вид. Теперь там со двора продают уцелевшие конфеты по сто рублей. Что шоколадные, что батончики, что с начинкой - все конфеты по сто рублей. И все - в копченых черных обертках, пачкающих пальцы. Теперь я разворачиваю фантик, потом иду мыть руки, потом ем конфету.

Есть стихи в тему, автор - Владлен Гаврильчик:

И скучно, и грустно. Обыденность давит.
Кондиции те же и морды все те ж.
Но вдруг с людоедски торжественной помпой
Промчится веселый пожарный кортеж.

На фоне тревожном нудней и тоскливей
Смердит коммунальный занюханный быт.
И скучно, и гнусно. Обыденность давит.
А где-то веселье, а где-то горит.

Толпится народ круг отважных пожарных.
И млад, как на елке, и праздничен стар:
Горят тараканы, клопы и диваны.
Веселое дело - хороший пожар!

фотографии с открытия

Здесь - http://obtaz.narod.ru/gates_and_doors-03.htm - очень много замечательных фото с открытия, автор - Николай Симоновский, за что ему большое спасибо.

мне еще нравится книга в руках у Евгении Николаевны
Collapse )

Нонна Викторовна

Соседка по площадке, живет одна. Мы беседуем с ней на бегу, моем бегу. Здороваемся, узнаем друг у друга - течет ли ее или моя крыша, о ее здоровье, что-то еще. Тут недавно я остановился и спросил: "Как Вы сохраняете такую бодрость духа?". Она сказала: "Ну я могу рассказать, только если Вы не торопитесь". Я сильно торопился, но остановился и стал слушать, и почти сразу наощупь достал телефон и включил на запись. Вот расшифровка.

"Мне 77 сейчас. Мне было семь лет, когда началась война и Блокада. Я родилась и выросла на Петра Лаврова, знаете, там, где Таврический сад. Collapse )